У вас протечка: добывающие предприятия ДФО допускают ЧП все чаще?

Этим летом редакция «Дальневосточного обозрения» неоднократно писала о ЧП, связанных с добывающими предприятиями. Например, дочерняя компания Highland Gold в Хабаровском крае, ОА «Многовершинное», дважды попадала в поле зрения надзорных органов. В первом случае — из-за пожара в штольне, второй — после прорыва пульпопровода.

И вот уже губернатор Дмитрий Демешин потребовал от регионального министерства природных ресурсов решительных действий в отношении нарушителей, допускающих загрязнение водных объектов и запыление воздуха в результате горных работ.

«Большинство недропользователей ответственно подходят к охране окружающей среды, внедряя современные стандарты, восстанавливая леса и популяцию рыб в реках. Но есть и нарушения. Недавний пример — речка Керби, которую загрязнило одно из предприятий по добыче россыпного золота в районе им. Полины Осипенко. Контроль за выполнением экологических обязательств должен быть максимально жестким — вплоть до отзыва лицензии», — писал Дмитрий Демешин в своем телеграм-канале (18+).

Впрочем, «токсичные» новости о недропользователях с незавидной регулярностью поступают из разных регионов ДФО. К примеру, на Сахалине недавно тушили самый длинный в стране угольный конвейер, ведущий от Солнцевского разреза к морскому порту в Шахтерске. Примечательно, что данную инфраструктуру несколькими месяцами ранее мы сами перечисляли в списке объектов, которые помогут островному региону приблизиться к углеродной нейтральности. Но пожар вряд ли поспособствовал снижению выброса парниковых газов в атмосферу. Невольно вспоминается крылатое черномырдинское выражение…

Но нам ближе отсылки к Герцену и Чернышевскому и их извечным вопросам: кто виноват и что делать?. Складывается впечатление, что выбросы, так скажем, не слишком полезных для окружающей среды веществ участились. Об этом редакция «Дальневосточного обозрения» побеседовала с главой хабаровского реготделения Всероссийского общества охраны природы, депутатом Закдумы края Владимиром Сидоровым.

«Ученые просчитывали, какой объем золотодобычи с одного участка будет оправдан с точки зрения экологических последствий, которые влечет данная деятельность. В частности, профессор Института математики и компьютерных технологий Дальневосточного федерального университета (ДВФУ) Александр Абрамов указывал на то, что в случае с россыпным золотом участок должен приносить в год 40-90 кг драгметалла. Иначе средств на осуществление природоохранных мероприятий будет попросту не хватать».

— Начнем с новостей о ЧП. Сколько времени проходит с момента обнаружения проблемы, допустим, жителями до реакции контролеров?

— Когда обращается рядовой гражданин, то у контрольных органов есть 30 дней на то, чтобы подготовить ответ. Если мы говорим о депутатском запросе, то речь уже про 14 дней. Но мы говорим просто об ответе, который не означает проведение проверки, определение виновников и устранение последствий экологического ЧП. Этот срок дается на то, чтобы начать контрольные мероприятия, которые прописаны в регламенте. Более того, до последнего времени действовал мораторий на внеплановые проверки. Казалось, что все ответы были написаны под копирку. Дескать, если не было угрозы жизни, здоровью или ущерба окружающей среде, проверка не происходила вовсе.

— А как до проведения проверки показать, что ущерб окружающей среде был?

— В том-то и вся соль. Приходится проводить полноценные расследования. Допустим, человек увидел, что какое-то предприятие сжигает на своей территории отходы по ночам. Он записывает происходящее на видео, фиксирует дату и время. Что дальше? Дальше он, например, через «Госуслуги» (12+) оформляет обращение. Оно в свою очередь поступает в распределительный центр, а затем перенаправляется в соответствующие органы (напомню, на это дается 30 дней).

Обращение в установленные сроки доходит до инспектора, который должен на него отреагировать. Если получит разрешение на проверку, то заходит на территорию предприятия. А дальше происходит вот что: он видит, что ничего не горит и пишет ответ, что на момент проверки ничего не горело. При этом специалист посещает указанное место в свое рабочее время. Оно, как правило, с 9:00 до 18:00. Человек возмущается: он же указывал, что мусор сжигают по ночам!

После нескольких таких попыток подключаются общественники.

— Что происходит далее?

— Мы имеем в своем штате специалистов и общественных инспекторов по всему краю и выступаем в качестве системы общественно-экологического контроля. Понимаем, что в системе не хватает важного звена между заявителем и органом контроля. Также нужен юрист, который будет смотреть на работу со стороны органов. Что можно сделать совместно: посмотреть результаты исследований, взять забор почвы, воды, подежурить на месте, вызвать ГИБДД или полицию, для того чтобы задержать машину, которая опасные (токсичные) отходы возит, сливает по ночам, если это потребуется.

— Какие узкие места в системе контроля за недропользователями вы можете отметить?

— У нас нет единого органа, который занимался бы экологическим контролем. Мы как-то делали справочник организаций, которые задействованы в данной сфере. Внушительный такой талмуд получился. Почему? У нас есть федеральные организации, региональные, муниципальные. Есть надзоры и контроли в самых разных сферах. Есть организации, которые занимаются лицензированием, есть прокуратуры, есть МЧС, есть Росприроднадзор, краевые Минприроды, Минлесхоз… Список можно продолжать.

Когда мы смотрим на всю эту систему, то понимаем: при каком-то конкретном нарушении они все должны выехать на место. Чтобы никто не ушел от ответственности. И когда мы имеем какую-то ЧС на месте, понимаем, что добраться быстро никто из них не может.

Например, недавняя история с загрязнением водных объектов взвешенными веществами. Получаем сигнал от местных жителей, пишем письмо, как правило, в Амурскую бассейновую природоохранную прокуратуру, потому что она надзорный орган. И они начинают собирать с собой делегацию целую. Для того чтобы приехать и убедиться, что действительно предприятие что-то слило в реку. Для этого нужно взять пробы.

— Кадров для таких совместных выездов достаточно?

— Людей у нас, мне кажется, везде не хватает. При возникновении ЧС нередко на место выезжают молоденькие инспекторы, прокуроры, пробоотборщики. Хорошо, если к ним присоединяется природоохранный прокурор. Эта группа добирается на место несколько дней — найти виновников по «горячим следам» практически невозможно.

Более того, если мы говорим о попадании на места добычи, нужно иметь в виду, что они, как правило, находятся под охраной. Согласен, такие объекты нужно охранять, но что подобные специалисты смогут противопоставить вооруженным людям? Здесь важна настойчивость, высокий уровень профессионализма и наличие подходящего оборудования.

— Со стороны предприятия, естественно, такие делегации вряд ли встречают «молодые специалисты».

— Естественно. У компаний есть опытные юристы, которые всегда наготове. Если что-то в ходе проверки идет не так, все ее результаты могут быть аннулированы. Например, нарушение во взаимодействии с контролируемым лицом или некорректный забор проб. Представители закона в таких случаях воспринимают предоставленные материалы как недостоверные.

При этом не нужно забывать, что зачастую добыча ведется на отдаленных территориях. Как только из Хабаровска вылетает борт с лабораторией, на месте прекрасно понимают, что летят, скорее всего, именно к ним. Есть время, чтобы подогнать экскаватор, закрыть дамбу — в общем, подготовиться.

— А что с техническими возможностями у таких выездных бригад?

— Кадровый дефицит в контролирующих структурах дополняется нехваткой оборудования. На моей памяти, есть только одна аккредитованная для данных видов исследований лаборатория — у Росприроднадзора. И то, насколько мне известно, там есть лимит средств на проведение лабораторных исследований. Управление государственного контроля и лицензирования недавно закупило несколько приборов, но это капля в море.

— С ваших слов получается, что все это дает недропользователям некоторый карт-бланш на нарушения?

— Да. Даже если мы все сделали правильно и вовремя: приехали, зафиксировали и довезли эти пробы до Хабаровска. У любой пробы есть срок годности. Если она попадает в лабораторию позже, чем установлено в требованиях, то не имеет никакого права быть использованной в качестве доказательства.

Сложилась коллизия: с одной стороны, мы имеем огромный ущерб, который наносится окружающей среде — последняя катастрофа продемонстрировала, что предприятия, особенно после моратория, достаточно сильно расслабились. Потому что не было долгое время проверок системных. Вернее, они были, но эпизодические и плановые. Когда знаешь, что к тебе приедут, готовишься. Этим активно пользуются.

— А есть возможность отслеживать нарушения дистанционно? Спутниковые снимки, датчики контроля…

— У нас закон говорит: спутниковые данные не могут быть доказательством, но могут быть источником оперативной информации. А я считаю, что у нас должна быть возможность перепроверять данные и дополнять их при помощи снимков. Ведь, если мы установили нарушение, затем на спутнике фиксируем аналогичные изменения — это, как минимум, повод для новой проверки.

Но есть позитивные изменения: появилось нововведение, благодаря которому средства, взысканные в качестве экологического ущерба, остаются в регионах. Если раньше ущерб поступал в бюджет страны и растворялся, то сейчас он идет на целевые мероприятия, связанные с охраной окружающей среды. И это тоже должен быть для нас определенный стимул, потому что мы этим можем насытить сегодня финансирование экологических мероприятий: нужны транспорт, люди, современное оборудование.

— Расскажите подробнее про китайскую систему. В конце концов, разворот на Восток и обмен лучшими практиками сейчас в тренде.

— Китайский опыт показал, что игнорирование экологических проблем в определенный момент больно бьет и по социалке, и по экономике. И в КНР за последние 20 лет провели настоящую экологическую революцию, создали новую систему контроля, начали очень жестко бороться с нарушителями: переняли мировой опыт контроля, открыли ситуационные центры. Более того, в стране выстроена единая система: есть министерство экологии и окружающей среды, которое полностью отвечает за все, что связано с окружающей средой. Его подведы строят очистные, проектируют технологии, которые должны применяться на том или ином предприятии. А в Харбине, к примеру, есть большой ситуационный центр, куда вся информация стекается и анализируется. То есть государство выступает как основной ответственный орган, главный подрядчик. Тем более, что большинство проектов так или иначе реализуется за счет казны страны.

После Цзилиньской катастрофы в 2005 году (взрыва на предприятии, занимающемся производством аминобензола и бензоилацентона — прим. ред.) около двух тысяч предприятий перенесли из водоохранных зон, построили около 200 очистных сооружений, открыли множество лабораторий, которые позволяют мониторить состояние водотоков в режиме реального времени. То есть в речке стоит датчик, который отправляет по GPS-модулю в ситуационный центр данные: температура, уровень воды, скорость течения, содержание взвешенных веществ, PH, хлориды, нитраты, нитриты. Даже реакции граждан не нужно, чтобы к нарушителям выехали с проверкой.

— У Китая в этом плане своя специфика: государство не только контролирует, но и напрямую ведет экономическую деятельность.

— Да. Но любой китаец, который ведет бизнес, приходит и говорит: «Дайте мне технические условия, как мне вот это производство делать». Ему сразу дают: «Вот технология, вот подключение, вот канализация, вот стандарты, которые ты должен выполнять, они все уже зашиты в этом оборудовании».

Это очень удобная и понятная система, которая позволяет государственному органу получить полную статистическую информацию: где, кто, что у него добывает. Какое состояние атмосферы в этом районе, куда дует ветер, откуда может появиться циклон или неблагоприятные условия, когда предприятия должны сократить выхлопы и т. д.

— Такая система потребовала бы масштабной перестройки экономики и госуправления. А есть более исполнимые примеры усиления контроля за недропользователями?

— Например, подход к контролю за добывающими предприятиями изменили в Амурской области. Здесь обеспечили работу нескольких мобильных лабораторий, которые на месте проводят проверку и оценивают масштаб причиненного окружающей среде ущерба. Наказание рублем мотивирует добытчиков на исправление недоработок или миграцию компаний в регионы, где подобный опыт еще не применяется. А на Сахалине создан ситуационный центр «Экология», который применяет современные технологии мониторинга окружающей среды и оперативного реагирования на экологические ситуации.

— А как же вопрос с нехваткой финансирования для обустройства таких лабораторий?

— В регионе посчитали, что приборы на фоне штрафов стоят копейки. До одного миллиона комплект — техника, автомобиль — 10 миллионов рублей. С обучением, комплектованием и аттестацией лаборатории — 50 миллионов, допустим.

Оборудование все очень простое. Например, мутномеры, электронные приборы для проверки воды. Они показывают содержание в воде взвешенных частиц. Далее идет процедура расчета ущерба. И вот у тебя цифра в десятки миллионов рублей, если не сотни. За два-три выезда такие лаборатории окупаются.

— То есть способ заботиться об окружающей среде с пользой для бюджета все же есть.

— Дальний Восток — регион, куда люди едут за свежим воздухом, чистыми реками и возможностью увидеть природу нетронутой. Мы же рискуем потерять этот потенциал, потому что не все предприятия готовы потратиться на более экологичные технологии и вести добычу в соответствии со стандартами. Пытаются скрыть нарушения, избежать наказания. Наша общая задача — сделать так, чтобы это стало невыгодно. Работа в Законодательной думе региона позволяет нам многие инициативы выдвигать на уровне края, но нужна большая политическая воля и объединение усилий многочисленных контролирующих структур, общественных организаций, местных жителей и властей на местах.